Dr. Born

Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри © Зигмунд Фрейд

Меня бьет отец

Содержание

«Отец бил меня днем, ночью, дома, на лестничной клетке»

«Отец избивал меня не реже раза в неделю. Всю жизнь. Сколько я себя помню», — девушка просит не называть ее настоящего имени и родной город. И признается: «Я до сих пор стесняюсь говорить о пережитом даже с близкими друзьями».

«Бил днем, ночью, дома, на лестничной клетке. За закрытыми дверями и при посторонних. Поводом могло стать все что угодно, достаточно, чтобы он пришел с работы в дурном настроении. В детстве бил ремнем. Вернее, железной бляшкой. В подростковом возрасте начались кулаки. Доставалось и старшей сестре с матерью, — продолжает рассказ моя собеседница. — До 13 лет я вообще думала, что это нормально, что все так живут. Однажды моя сестра сбежала из дома, отец позвонил в полицию, и ее поймали, она умоляла не возвращать ее домой, а отдать в детский дом. Полицейский видел кровоподтеки и синяки, но ответил, что, если бы она была его дочерью, он «сам бы ее убил».

Соседи всё видели и знали. Но ни один из них не заступился. Если отец бил меня на улице, они просто отводили взгляд. Учителя в школе тоже видели. Но и им было все равно. На родительских собраниях родители заполняли анкеты: «Любите ли вы своих детей?», «Бывает ли, что вы их наказываете?», «Бьете?». Отец отвечал: «Любим», «Не наказываем», «Не бьем». Нас самих почему-то никто не спрашивал: бьют ли нас?

Я даже от своего парня скрывала. Если тот замечал синяки, говорила: «Упала», «ушиблась». Однажды отец чуть не убил мать. У нее была сломана рука, ушиб ребра, синяк на пол-лица. Мы поехали к врачу, тот даже не стал уточнять, откуда травмы, а сразу спросил: будет ли она писать заявление? Она отказалась. Кошмар для меня кончился только год назад, когда я переехала на съемную квартиру. Мама, впрочем, осталась с отцом, ее вытащить я так и не смогла».

Нетрадиционные ценности

«Мой отец бил меня аккуратно, но, если один и тот же прием повторяется каждый день, годами, это может стать самой настоящей пыткой», — признается 26-летняя москвичка Людмила. Она разрешает опубликовать ее настоящее имя. По образованию — лингвист, переводчик.

«С 13 лет я мечтала, чтобы мать развелась. Когда мне исполнилось 16 лет, родители наконец развелись. Убеждение, что ребенку обязательно нужен отец, даже если он насильник и идиот, — заблуждение. И никакие это не «традиционные семейные ценности».

Побои российское законодательство определяет как «умышленное совершение действий, причинивших физическую боль», но не связанных с «временной потерей трудоспособности». Речь идет о синяках и ссадинах. Соответствующая статья Уголовного кодекса — 116-я — до недавнего времени оставалась единственным инструментом правовой защиты женщин от того типа ежедневного насилия, не попадающего ввиду «недостаточной» тяжести под «серьезные» составы преступления.

В старой редакции УК нанесение побоев из хулиганских побуждений, на почве национальной или религиозной ненависти, равно как избиение членов собственной семьи, квалифицировалось как уголовное преступление (максимальная санкция — до 2 лет лишения свободы). Все прочие случаи считались правонарушением административным (до 15 суток ареста). К ним относились, например, драки в парке без серьезных последствий.

Первого февраля 2017 года именно к таким незначительным эпизодам было приравнено и домашнее насилие. С этой законодательной инициативой летом 2016 года выступила сенатор Елена Мизулина. 14 ноября проект за подписью депутата Госдумы Ольги Баталиной и сенатора Зинаиды Драгункиной поступил в нижнюю палату парламента. Поддержать инициативу успели 15 сенаторов и депутатов, в срочном порядке пополнивших состав инициаторов закона, а также представитель Патриаршей комиссии по вопросам семьи, заместитель председателя Верховного суда и даже детский омбудсмен. Уже 11 января 2017 года законопроект одобрили в первом чтении, 25-го — во втором, а через два дня и в третьем.

Одиночный пикет против законопроекта о декриминализации побоев в семье. Фото: Instagram / mensfiction

На стороне агрессора

Теперь насильника, издевающегося над матерью, детьми или женой, за решетку посадить с первого раза будет невозможно. В том случае, если побои фиксируются впервые, действия мужчины могут быть квалифицированы только по Административному кодексу:

«Первого числа парламентарии одобрили поправку, в соответствие с которой из уголовной статьи «члены семьи» как квалифицирующий признак исчезли», — объясняет юрист и правозащитница Мария Коган.

Даже если жертва напишет заявление, а суд привлечет насильника к ответу (штраф, исправительные работы, арест на 2 недели), шанс избежать уголовного наказания у него останется, если факт повторного нарушения будет зафиксирован спустя более чем 12 месяцев после, вернее, вступления в силу «административного» приговора, подчеркивает Мария Коган.

По закону жертва в случае уголовного разбирательства имеет право в любой момент забрать заявление. «Как правило, женщина продолжает жить под одной крышей с насильником и просит прекратить расследование не по собственной воле, а под давлением», — констатирует Алена Ельцова, директор подмосковного кризисного центра для женщин «Китеж».

А вот административное заявление забрать нельзя, поскольку протокол, составленный полицейским, не подлежит отзыву. Но вероятность того, что женщина, единожды обратившаяся к правоохранителям, выждав некий срок, придет со вторым заявлением в течение 12 месяцев и доведет дело «до ума», — ничтожна, подчеркивают правозащитники.

«Фактически, принятый закон защищает насильника, поскольку предлагает схему заранее невыполнимую, — говорит юрист Мари Давтян. — Уголовные дела о побоях считаются зоной «частного» обвинения, то есть принимаются судом только по инициативе жертвы. И что самое важное: бремя сбора доказательств в этом случае полностью ложится на плечи не прокуратуры, а женщины, зачастую не обладающей ни знаниями, ни ресурсами, чтобы вытянуть разбирательство».

Герой-насильник

— Насильник, как правило, — социопат и тонкий манипулятор, — рассказывает Алена Ельцова. — Он умеет очень красиво ухаживать. Очень быстро предлагает руку и сердце.

«Мой отец, когда они только познакомились с матерью, ночевал под окнами, заваливал ее подарками, рассказывал, как для него важна семья. И, действительно, через пару месяцев они поженились, это был настоящий блицкриг с его стороны, мама даже не успела опомниться, — рассказывает Людмила. — Ровно через год после женитьбы на свет появилась я. Первые месяцы после моего рождения, рассказывала мама, он вел себя идеально: стирал пеленки, проявлял заботу, но уже через полгода начал пропадать на работе. Очень скоро выяснилось, что у него появилась любовница, тогда-то мать и столкнулась с насилием. Сперва психологическим, позже — с физическим. А годам к десяти с физическим насилием столкнулась и я. Папа, военный по профессии, устраивал дедовщину и дома: только вместо солдат были мы с матерью.

Нередко отец бил ее прямо у меня на глазах. В семь лет я увидела такую сцену впервые. Мать звонила по телефону, не помню, что ему не понравилось, но он выбил трубку из ее рук, сорвал с лица очки, повалил на пол… Я не помню, что они делали друг с другом, — будто провалилась в параллельную реальность. Это называется «шоковая блокировка памяти».

Время от времени мама фиксировала побои, обращалась в полицию, но ни разу не смогла довести дело до конца».

Одиночный пикет против законопроекта о декриминализации побоев в семье. Фото: Владимир Гердо/ТАСС

Токсичная модель

— Как правило, насилие в семье начинается с социальной изоляции, — объясняет Ельцова. — Женщина уходит в декретный отпуск, сидит с ребенком и незаметно теряет привычный круг общения. Дальше ситуация развивается по принципу эмоциональных качелей: побои — извинения — накопление агрессии — опять побои — опять примирение. Первое время женщине даже в голову не приходит обращаться в полицию: «Он же хороший, он не такой, это случайность». Пока побои не станут систематическими, может пройти несколько лет.

Цель насильника — заставить жертву поверить, что она сама во всем виновата. «За всю жизнь отец ни разу не извинился, — призналась нам одна из жертв. — Каждый раз он находил оправдания. А наутро мы делали вид, что ничего не произошло».

«Женщина привыкает к выученной беспомощности. Со временем она начинает и вправду верить, что она не хороша собой, что сама она не проживет, ни на что не способна, — подчеркивает Ельцова. — Часто жертвы сталкиваются с насилием в родительской семье, поэтому терпят, а некоторые и вовсе убеждены, что любовь и должна быть такой. Никакой другой любви они ведь не видели».

Как правило, насильник устанавливает полный контроль над жертвой, проверяет, к кому пошла, о чем разговаривала. Мужья догоняют бежавших жен не потому, что они их любят, а потому, что не желают терять над ними власть.

«У матери были подруги, но каждый поход в гости регламентировался. Каждый выход «в свет» сопровождался бранью, бесконечными подозрениями в измене и унижениями, — подтверждает слова психологов Людмила. — Следы от нанесенных мне психологических травм я чувствую до сих пор. Хотя с того момента, как мы избавились от папы, прошло почти 10 лет. Главная проблема — это заниженная самооценка: если я пережила все это, то кому я нужна, кто меня теперь полюбит? Только сейчас я учусь выстраивать равноправные отношения с окружающими людьми, рву романы с партнерами, похожими на моего отца, если вижу, что они идут по токсичной модели».

>* * *

Ежегодно жертвами семейного насилия в России становятся тысячи женщин. По официальной статистике, до 40% всех тяжких преступлений совершается в семье.

«Один разозлится, а другой остепенится»

Что говорят сторонники закона

Сторонники утвержденного Совфедом законопроекта настаивают на том, что карать за одно и то же деяние в отношении случайного прохожего административным сроком, а в отношении членов семьи — уголовным, по меньшей мере «несправедливо». Этот тезис как единственный приводится и в пояснительной записке к закону.

Впрочем, депутат Ольга Баталина, один из авторов инициативы, готова привести дополнительные аргументы: «В Кодексе возник перекос. Умышленное причинение легкого вреда здоровью карается арестом на срок до четырех месяцев, а побоев, не повлекших последствий для здоровья заключением до двух лет», — говорит Баталина.

Другой сторонник закона, адвокат и член комиссии по поддержке семьи, детей и материнства Общественной Палаты РФ Анатолий Кучерена, в разговоре с корреспондентом «Новой» уточняет: «На наш взгляд, чем меньше государство будет вмешиваться во внутрисемейные отношения, тем лучше». По его мнению: «Государство не должно брать на себя функции тотального контроля. Иначе выйдет как с органами опеки, чьи действия по изъятию детей из кровных семей нередко подвергаются критике».

«Я не отрицаю проблему «латентности» семейного насилия, далеко не все женщины обращаются в полицию, и способны довести дело до конца. Кроме того, муж, получивший 15 суток, а не уголовный срок, вернется домой через две недели и сорвет зло на жене, но не каждый, тут бывают разные ситуации, — убежден член Общественной палаты. — Один разозлится, а другой остепенится».

Ранее родительские организации «консервативного» толка, как и ряд спикеров РПЦ, жаловались, что в предыдущей редакции статьи закон позволял привлекать родителей за то, что они отшлепали ребенка: «И это так, мы ведь говорим о травмах, не наносящих существенного вреда здоровью. Царапины, синяки, ссадины, — соглашается с их позицией Кучерена. — В то же время никто не отменял 115 статью – причинение легкого вреда, никто не отменял 117 статью, предусматривающую за систематические истязания до 7 лет лишения свободы. Не любое насилие обязательно должно попадать под уголовную статью. Существует, например, психологическое насилие. Как адвокат я выступаю за то чтобы существовали упредительные, профилактические меры, и буду в ближайшее время ставить вопрос о создании эффективной системы убежищ, центров, куда женщина, оказавшаяся в сложной ситуации могла бы обратиться. Такие центры уже существуют, но их должно быть больше. Иначе работать с закрытыми пространствами, каким является семья, или армия, а я много занимался проблемой дедовщины, не выйдет».

Почему чувствовать себя уродом – это не страшно. Колонка в формате видео

Алина, 32 года: «Она начинала меня бить, приговаривая: «Поняла, за что?!». Если я угадывала, удары становились сильнее»

«Я воспитывалась в бедной семье, родители вечно скандалили из-за денег. Отец пил, мама устраивала истерики, злость и бессилие срывала на мне. Сейчас я понимаю, что скорее всего она любила меня, но от невозможности обеспечить нам нормальное существование ненавидела этот мир, себя, моего отца и меня. У нее были свои психологические травмы из-за похожего воспитания и пережитого изнасилования. Били и унижали меня почти ежедневно, повода для этого не требовалось. Будь то реальная провинность, не такое выражение лица или не та интонация – бывало, и без объяснения причин. Мама вполне могла вспомнить косяк двухлетней давности и отлупить меня за него. Била она меня тем, что первое под руку попадется: веник, ремень, тапка, чашка, железная 60-сантиметровая ложка для обуви, шнур от удлинителя. Отец меня тоже порой бил, но не так сильно и часто, как мать. Он в основном использовал ремень. Обычно папа подкидывал идеи для наказания: стоять в углу с голыми коленями на горохе/соли/гречке два часа. Как увлекательно было потом весь вечер иглой выковыривать гречку из коленей… Или стоять зимой на неотапливаемом балконе несколько часов в домашних майке и шортах.

Однажды на день рождения мне подарили первый телефон, мне исполнялось лет девять, это был кнопочный LG. Наше состояние немного улучшилось по сравнению с более ранним детством. Но телефон мне даже подержать не давали, зато им с радостью пользовалась мать. Сидя в поликлинике в очереди и, видимо, устав от моего нытья, она дала мне поиграть в игры на нем. Помню, там было только судоку, но всё же лучше, чем пялиться в стену. В какой-то момент ребенок, зашедший сдавать кровь из пальца, закричал – и я выронила телефон из рук. По взгляду матери поняла – лучше бы мне провалиться сквозь землю. Дома она меня била несколько часов. Сначала удлинителем, потом просто руками, тягала за волосы, била головой о стены.

Непрерывно и в красках расписывала, какая я тварь неблагодарная, как она выкинет меня на улицу, насколько у меня руки из задницы и что я натворила. В школу я не ходила еще неделю, так как на мое лицо было страшно смотреть даже матери.

Однажды, когда я делала уроки, она залетела ко мне в комнату, оттаскала за волосы, разбила об меня кружку и просто наотвешивала пощечин, потому что отец забыл закрыть вкладку с порносайтом и свалил всё на меня. Хотите знать, как научить ребенка писать без ошибок? При каждой помарке бейте ребенка по пальцам линейкой: чем больше ошибок, тем больше раз бьете. При этом не забывайте орать о том, какое он тупое ничтожество. Затем заставляете его переписывать, и так пока не напишет чисто.

Также мне часто доставалось «авансом». Мол, завтра точно накосячишь, чего тянуть? Или «чтобы знала, что будет, если напишешь контрольную ниже четвёрки». Порой мать прямо с порога, не сняв верхнюю одежду, начинала меня бить, приговаривая: «Поняла, за что?!». Если я угадывала, удары становились сильнее, а если нет, то слышала: «Ты еще и это сделала, засранка?!» – и игра продолжалась. Помимо избиений на меня ежедневно лился поток грязи и унижений. Хотя я все делала по дому, готовила, в школе была хорошисткой без проблем с поведением. Вскоре отец начал пить сильнее и подобное поведение полилось и от него. Причем за стенами квартиры мои родители слыли милейшими людьми: веселыми, умными и интересными. Только вот с дочерью им не повезло. В итоге я несколько лет борюсь с социофобией и депрессией».

Надежда, 22 года: «Она говорила, что сдаст меня в детский дом, а я и не боялась этого»

Я росла в обычной семье: родители старались давать по возможности все, чтобы я не чувствовала себя обделенной. Папа пил, бил маму, но меня не трогал. У меня была старшая сестра, не родная, мама взяла ее под опеку, когда мамину сестру лишили родительских прав. Она и занималась мной практически все время, обучала дошкольной программе, объясняла весь школьный материал, сейчас именно ей я обязана всем, что знаю и умею. Я не помню, чтобы мы в семье говорили друг другу о любви. Только сейчас иногда в смс проскакивает, когда кто-то из нас уезжает или летит далеко – и то мне сложно это говорить, хотя понимаю, что надо. Я не помню, чтобы мама меня обнимала – может, когда совсем маленькая была, а в сознательном возрасте – нет. Первые обиды начались, когда мне было лет шесть: я любила перед сном желать маме спокойной ночи (лучших снов, любимых снов, звездных снов и еще куча слов, которые я считала умиляющими), затягивалось это надолго, поэтому она с раздражением говорила «хватит», и уходила спать. Это уже было, когда мама с папой развелись и у нее был другой мужчина. Она оставляла меня одну в комнате, и уходила к нему спать.

Когда сестра уехала учиться в Минск, уроками со мной приходилось заниматься моей маме. Она часто била меня по голове, орала, когда я что-то не понимала, лупила, говорила, что я тупая, дебилка, что буду мыть унитазы на вокзале и стану, как моя тетя, которую лишили родительских прав из-за алкогольной зависимости. Бывало, мама заставляла учить школьную программу до самой ночи, сквозь слезы и ор, постоянный ор.

Уже когда я подросла, я стала отвечать ей, если она била меня. Я била в ответ, потому что не могла больше терпеть.

Она говорила, что сдаст меня в детский дом, а я и не боялась этого. Под ее давлением я могла раскричаться изо всех сил, а она говорила, что я больная и мне надо лечиться. Говорить с ней на эту тему мы не пытались, только сейчас, когда у меня появился свой ребенок, она пытается мне говорить, как надо его воспитывать. Для меня она последний человек, который может давать советы по воспитанию детей. С этого обычно и начинается наша ругань, я ей вспоминаю все, и довожу до слез. Конечно, я не хочу этого, оно получается само собой – пусть ей тоже будет обидно. Есть моменты, за которые я ей благодарна, но все они случались, когда я была уже взрослой, а детская травма и обида осталась, и со временем не уходит. Обидно понимать, что ей уже почти 50 лет, и в силу опыта она могла бы попытаться признать, что была не права, воспитывала меня неправильно, но вместо этого она до сих пор переводит на то, что я такая плохая родилась.

Больше всего я боялась, что мне придется жить с ней всю жизнь, боялась, когда она вечером приходила домой. Боялась, когда получала двойку, потому что нормальная мать поговорит с ребенком, спросит, почему так вышло, попробует решить проблему, поможет. А моя сразу била и орала, что я дура и позорю ее. Хотя это она сама себя позорила, воспитывая ребёнка таким образом. Она упрекала и наказывала меня за все, даже за лишний вес. Похвалы не помню, может что-то незначительное.

Сбегать я не сбегала никогда, один раз хотела уехать, но она взяла мой телефон, прочла переписку и запретила общаться с подругой, которая помогала мне в этом. Мне было 14 лет. Люблю ли я ее… Не знаю, у меня нет к ней такого чувства, как к папе, но чувство благодарности есть, она мне сейчас хорошо помогает. Я не знаю, почему она была такой, я пыталась думать о причинах, понять ее, но не смогла. Сложного детства, которое могло наложить отпечаток на жизнь, у нее не было. Может, ей просто не был нужен ребенок, а рожать надо, чтобы было «как у всех».

В 19 лет я впала в депрессию, месяц или два сильно пила, пыталась покончить с собой и убить свою семью (мужа и ребенка), чтобы не мучались без меня. В тот момент обвиняла маму. Говорила мужу, как сильно ее ненавижу, что я стала такой, потому что это её вина. Я думала, у меня жизнь закончилась в тот момент: были зрительные и слуховые галлюцинации, я чувствовала себя беспомощной. Мама отвела меня к врачу. Поддержала, позаботилась – уже через месяц я была другим человеком.

Но сейчас стараюсь не обращать внимания ни на что: ни на неадекватность мамы, ни на мелкие ссоры с мужем. Стараюсь не нервничать, чтобы снова не стать такой. Стараюсь забыть обиды и жить по-другому. Со своим ребенком я никогда не буду общаться через насилие. Строгость есть, но я стараюсь хвалить его за все, поддерживать, разрешать ему шалости и дурости, чтобы он чувствовал себя беззаботно. Хочу быть ему другом, а не врагом. Если бы я могла вернуться в детство, я бы просто молча ушла к папе. Ничего не сказала бы, только самой себе – чтобы хорошо училась. А в 18 лет свалила бы учиться в другую страну. Единственный плюс этого насилия в том, что я знаю, чего не буду делать со своими детьми, и как важна в семье любовь.

Катя, 18 лет: «Разбивали нос, били скакалкой, ремнём, шваброй, таскали за волосы»

У меня токсичная мать. На протяжении десятков лет каждый день каким-либо образом она выедает мне мозг. Я молчала очень долго, лет до 16, думала: то, что происходит в семье — норма. Мать пыталась вырастить из меня «супер-ребёнка». Меня били с самого детства, причём оба родителя. За любую мелочь, за любую оплошность – сразу насилие. Били достаточно жестоко. Разбивали нос, били скакалкой, ремнём, шваброй, таскали за волосы, один раз мама кинула мне в ногу тарелку. Сейчас там шрам и гематома. Я стала шарахаться даже её поднятой руки. Думала, что будут бить. Это происходило даже за тройку в школе. Я стала врать насчёт оценок, но было только хуже. Девять классов я закончила без троек.

Самое страшное — это нелюбовь к своему ребёнку. «Сделаешь что-то (помоешь посуду, пол) — я тебя обниму». Я открыто спрашивала у неё: «Ты любишь меня только за что-то?» Она отвечала прямо: «Да».

Были постоянные издёвки. Я всё воспринимала близко к сердцу, часто говорила, что она мне больше не мать. Когда участвовала в олимпиаде и получила не очень хороший результат, она со мной не хотела разговаривать, потому что я «её только позорю». Говорила, что я глупая, тупая, ничего без неё не смогу, что я полный ноль. Унижала меня при людях. Говорила о личном. Однажды сказала, что во мне нет ничего: ни красоты, ни ума, что я ничего не умею и никому не нужна, — мне только на трассу идти работать. Да, и шлюхой меня называла, когда я один раз пошла гулять с девочкой, не сказав матери. В подростковом возрасте был постоянный контроль: «Почему ты так долго? Где ты?» Никогда не интересовалась, чего хочу я, всегда делала то, что хочет она, ведь так было «лучше» для меня. Настроила против меня родственников. Я чувствую себя одинокой среди них… Они тоже меня унижали, а я вообще ничего плохого им не сделала.

Знаешь, каким психованным человеком я выросла? Как только она доведет меня, я просто выхожу из себя и начинаю колотить всё в доме. Я никому не могу доверять, постоянно чувствую за всё вину и живу в одиночестве. При этом у меня два брата. Отец их, конечно, любит больше, чем меня. Он мне говорил, что сделает подарок за то, что я закончила девять классов без троек и сдала русский на 100 баллов. Отец купил брату велосипед, который он попросил. Я тоже в детстве просила велосипед, но мне его так и не купили. А сейчас хочет купить ему ещё телефон. Брат закончил только первый класс. Я не завидую, я люблю братьев, но мне обидно.

Я закончила музыкальную школу, потому что так хотела мама, а я хотела рисовать… Потом ходила на танцы и бросила их. После этого мать выгнала меня из дома. Если бы не бабушка, я бы домой вернулась только с полицией. Танцы не нравились все 10 лет. Я туда ходила, просто чтобы меня не били.

Родители пытаются сделать меня полностью зависимой от них, отец даже хочет забрать мою долю в квартире. Ведь у его сыночков всего по 10%, а у меня аж 40% — это подарок покойной бабушки. После моего 18-летия они уже вербуют меня, мол, я должна отказаться от своей доли. А мне это так противно. Нет никакой поддержки и никогда не было, я одна. Я им не нужна.

Я резала себе руки. У меня постоянные боли в голове. Я выбилась к врачу, хотя мать мне запрещала. Врач прописала препараты, но мать их не покупает – ей попросту плевать.

У меня подвывих шейного позвонка, нужна мануальная терапия, но, она дорогая, поэтому: «Ходи, Катя, с подвывихом и страдай от зажатых нервов». Я боюсь, что скоро умру. Бывало и такое, что меня доводили до ужасного состояния. У меня высокое давление. 175/110 в 18 лет. Итог – ребёнок, который не верит ни в себя, ни окружающим. Одинокий, замкнутый, каждый день находящийся в ужасном депрессивном состоянии. Не сойти бы с ума и не отправиться бы в психушку… А мать ещё требует хорошего отношения. Но до сих пор просит сделать что-нибудь за простое объятие.

Анна, 26 лет: «Она кричала, что я шлюха, а мне даже представить поцелуй с мужчиной было противно»

В семье было принято, что все воспитательные работы со мной проводит только мать. Отец меня не трогал – за исключением одного случая. Моя мама – очень эмоциональная и агрессивная женщина. Ругались мы часто, поводом для выволочки могла служить даже невымытая посуда. С пяти до 12 лет я жила у бабушки, дома появлялась крайне редко, маму часто видела выпившей. Она то плакала и просила остаться, то угрожала, что зарежет меня. Это синька. Часто, ругаясь с отцом, или имея проблемы на работе, она цеплялась к малейшему моему проступку, и п****ла меня нещадно. Однажды избила шваброй. Била по коленям и рукам, говоря, что прекратит, если я ей дам по заднице себя побить. Мне было 12 лет. Когда я сбежала из садика, она избила меня ремнем. Я боялась свою маму лет до десяти. Она кричала на меня, когда я не могла сделать уроки с первого раза. Переломный момент, когда она поняла, что через страх уже влиять на меня не выйдет, случился в 16 лет. Она наорала на меня, как обычно, из за какой-то мелочи, я ответила, мы впервые подрались. Она кричала, что я шлюха, а я на тот момент блевала только от одного прикосновения мужчин – даже поцелуй представить противно с ними было. Я ей сказала, чтобы за своими мужиками следила (у неё был папа и ещё кто-то левый), она меня выгнала. Я долго гуляла, попыталась ночью вернуться в дом, она не пустила, я ночевала у подруги. После этого она не сильно агрессивничала – думаю, отец с ней говорил. Однажды ночью она выгнала меня снимать деньги – меня тогда чуть не изнасиловали, я испытываю от этого панические атаки даже спустя шесть лет.

Аня, 15 лет: «В прошлом году у нас появился отчим. Я начала получать от матери из-за того, что он постоянно её провоцировал»

«Первое воспоминание об избиении – первый класс, мы учим буквы. Я не знаю, что я делала не так, но точно помню, что тогда пошла умываться холодной водой, чтобы успокоиться, и чувствую – что-то в горле застряло. Я откашлялась, а из горла, простите за такую откровенность, какой-то красный комок, будто мясо. Маме я ничего говорить не стала, прошло уже больше восьми лет, а я все ещё не могу понять, что это было (крови во рту не было). Мать может дать мне чем-то по лицу, как-то я пошла в школу с синяком, на все вопросы одноклассников и одноклассниц отвечала, что это я упала, об косяк ударилась, полы, мол, скользкие. На маму не держала обиды, у меня была бабушка, которая давала мне всю недостающую любовь.

Всё происходило по одному сценарию: мама приходила домой, видела косяк, озверевала и начинала меня бить. Кидалась чем ни попадя: сковородками, ножами и вилками, стульями. Убежала? Молодец, значит подожди пять минут, и иди убирать. Не успела? Ну что, тогда будешь ходить неделю с болью в пояснице или ноге. Что? Жалость? О чем вы! Мама спокойно курила, а потом либо продолжала дальше, либо шла спать. Иногда доставалось и моему брату. Я уже разучилась реветь от боли и физической, и моральной, а он все ещё может слёзы пустить от того, что я не разрешаю ему в компьютер поиграть. Какое-то время он пытался меня защищать, но за это сразу же получал ремнем, и посильнее, чтоб неповадно было.

Мне некому об этом рассказать и не хочется, чтобы мать за это осуждали. В прошлом году у нас появился отчим. Сначала он показался адекватным, пока я не пожила с ним два дня в квартире. Он был гомофобом и сексиситом, ещё и смеялся противно очень. За этот год я стала очень неуверенная в себе, стала меньше говорить и многое замалчивать. Начала получать от матери из-за того, что он постоянно её провоцировал. Позже он решил, что теперь может меня воспитывать – они с мамой начали ходить на собрания и постоянно спрашивать про меня. Он вёл себя при этом как настоящее быдло. После одного из собраний он заставил меня удалить страницу в ВК, я решила ему ответить. Поворачиваюсь, только начинаю говорить: «Да почему вы лезете не в своё де…» – и мне прилетает пощёчина. Да такая, что я падаю.

Смотрю на мать, у меня слёзы на глазах, а она в ярости несусветной. Что она сделала? Начала меня бить, а этот сидел на диванчике и приговаривал: «Ну хватит, Любка, хватит». Потом мама слезно извинялась, я сильно ревела, а этот хрен ходил из угла в угол.

Со мной потом случилась такая апатия, что я ничего делать не могла. Ни пить, ни есть, ни спать, ни встать. Так продолжалось, пока он не ушёл. Сейчас я более-менее в порядке, но заметила, что мама снова начала с ним общаться, стала агрессивнее. Бывает, за волосы схватит, нагружает делами по дому, притом, что я сама, на добровольных началах, могу сделать уборку. Меня обзывают жирной, уродкой, тупой, толстозадой, иногда проскакивает слово шлюха, но дело в том, что я гуляю только с подружками, а так сижу 24/7 дома, не даю поводов себя так называть. Свою мать я люблю и ненавижу, поэтому решила, что после того, как заканчиваю учиться в школе, сразу же начинаю работать и копить деньги, поступаю в институт на бюджет в другой город и живу там. Потому что больше не могу это терпеть».

Что делать, если вы узнали себя в одной из историй

В случае любой ситуации, когда вам нужны психологическая помощь специалистов, можно позвонить по телефонам:

8 (017) 290-44-44 – телефон экстренной психологической помощи для взрослых
8 (017) 246-03-03 – телефон экстренной психологической помощи для детей
8 (017) 245-61-74 – телефон городского Центра пограничных состояний

«Минский городской центр социального обслуживания семьи и детей» по адресу Чеботарёва, 6а бесплатно работает с семейными проблемами. Получить помощь можно на базе диспансера и в клинических больницах. Оказавшись в ситуации насилия, школьники или студенты могут обратиться в социально-педагогическую службу, к педагогу-психологу либо социальному педагогу. Телефон доверия для детей и подростков (8-017-246-03-03), его работники должны выслушать историю и перенаправить в нужные учреждения. В случае любого физического насилия важно обратиться за хоть какой-нибудь помощью. И не молчать.

admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх